Отбывший срок экс-защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов: "То, что творят мусора, так и остается за дверями камер. Им все сходит с рук"
Бывший футболист московского "Торпедо" Михаил Рекуданов, проведший пять лет в колонии за убийство, вспоминает этап и жизнь в лагере и подробно объясняет, чем "красные" зоны отличаются от "черных", как устроена иерархия и почему многие заключенные не выдерживают происходящего.
***
- После СИЗО тебя отправили в колонию. Как это произошло?
- В лагерь меня повезли сразу после того, как суд огласил окончательный приговор. Сидим в зале, слушаем решение, и уже понимаем: скоро этап. Через какое-то время нас, человек двадцать-тридцать, из разных тюрем свезли, погрузили в автозак и повезли на вокзал. Никому толком не объясняли, куда именно мы едем. Это нормальная история: ты уже осужден, но до последнего не знаешь, в какой регион тебя забросят.
Когда меня выводили, я спросил у одного из заключенных: "Ты не в курсе, куда этапируют?" Он ответил: "По слухам, вроде бы в Пермь". И вот эта фраза меня реально прибила. Я сразу понял: если это Пермь, то попал по‑крупному.
***
- Почему Пермь так пугала?
- В те годы Пермь считалась регионом с жесткими "красными" лагерями. "Красные" - это зоны, где все держится на полном контроле администрации. Там есть своя каста заключенных, которые открыто сотрудничают с оперативниками и начальством. Они выслуживаются, докладывают обо всех нарушениях, стучат на сокамерников - за сигареты, за телефон, за любую запрещенку.
Таких зэков и называют "красными". Они - продолжение администрации внутри барака. У них особое положение: они могут отдавать распоряжения, заставлять кого‑то выполнять грязную работу, держать остальных в постоянном напряжении. Если они заметят у тебя что-то нелегальное или просто решат, что ты неудобен, моментально донесут мусорам.
Те, кто отказывается идти на сотрудничество и сохраняет воровские понятия и внутреннюю независимость, - это уже "черные". На "черных" зонах решающую роль играет не администрация, а тюремный актив из числа заключенных, живущих по определенному кодексу. Но в "красных" лагерях за такое категорическое "нет" сотрудничеству можно дорого заплатить.
***
- В чем именно проявляется жесткость "красных" зон?
- Во всем, начиная с мелочей. Допустим, "красные" заключенные говорят тебе: "Иди мой пол". Формально это не приказ администрации, но по факту отказаться ты не можешь. Скажешь: "Не буду", - и все, жди последствий. Могут избить как сами "красные", так и менты, потому что ты "создаешь конфликтную ситуацию" и "не подчиняешься установленному порядку".
Любая попытка возразить, не согласиться с унижениями или навязанной работой воспринимается как вызов системе. Если ты попытаешься отстоять свое достоинство, "красные" бегут жаловаться ментам. В итоге тебя легко могут загнать в такие условия, при которых человек ломается: штрафной изолятор, постоянные обыски, давление, провокации.
И самое страшное - это замкнутость пространства. Тюрьма сама по себе - закрытая среда, а ужасы, которые устраивают мусора, почти никогда не выходят наружу. Все остается в пределах камер, отрядов, дисциплинарных помещений. Им действительно многое сходит с рук: побои, психологическое давление, издевательства. Доказать потом что‑то почти нереально.
***
- Люди выдерживают такое далеко не всегда...
- Да, многие не справляются. Некоторые просто не видят выхода и... вскрываются. Это всегда трагедия, но для системы это чаще всего проходит как "личная инициатива" осужденного, без особых последствий для тех, кто доводил человека до такого состояния.
Представь: ты находишься там годами, постоянно под контролем, без права голоса, с осознанием, что любая жалоба может сделать только хуже. Для психики это ад. Кому‑то удается отсекать все, уйти внутрь себя, держаться за семью, веру, спорт. Но есть и те, кого вся эта несправедливость просто ломает изнутри.
***
- Но в итоге тебя отправили не в Пермь...
- Да, в конце концов этап оказался не таким страшным, как я ожидал. Мы поехали в Пензу. Когда услышал, что это не Пермь, выдохнул. Не сказать, что в Пензенской колонии все было хорошо - все равно намного жестче, чем в СИЗО, но, по сравнению с теми пермскими "красными" лагерями, это был не самый худший вариант.
Там тоже был свой актив, тоже существовали условные "красные", но их влияние не ощущалось таким тотальным. Хуже всего в "красной" зоне именно атмосфера постоянного страха и стука. В Пензе этого засилья не было, хотя спокойно назвать жизнь там я бы не рискнул.
***
- Чем лагерь отличался от СИЗО в бытовом плане?
- Это уже другая реальность. В следственном изоляторе у тебя все время надежда: следствие, суд, вдруг изменят меру, дадут меньше срок, оправдают, пересмотрят дело. В лагере приговор уже состоялся, и ты живешь по четко отмеренным годам.
Быт проще и жестче одновременно. Койки - максимально твердые, никакого комфорта. Распорядок дня регулируется до минуты: подъем, проверка, работа, построения, отбой. Шаг вправо, шаг влево - нарушение. Никаких расслаблений, никакой личной зоны комфорта.
И еще: в лагере рядом с тобой сидят не те, кто ждет решения суда, а люди, которым уже "выписали" 10-15 лет и больше. У каждого за плечами тяжелые статьи, у многих несколько ходок. Это сильно влияет на атмосферу: вокруг заключенные, которые живут в этом аду годами и понимают, что в ближайшее время их жизнь не сильно изменится.
***
- Насколько сильно это давит психологически?
- Очень. Представь: я попадаю туда в 2014 году, а со мной в одном отряде сидит мужик, который заехал еще в 1998-м. Шестнадцать лет за забором. Для него мир снаружи остановился на конце 90‑х.
Помню, он искренне удивился, когда узнал, что сейчас уже у каждого есть собственный мобильный телефон. Для него это звучало фантастикой, как какая‑то научная фантастика: "Как - у КАЖДОГО?". Такой разрыв во времени стирает человека. Он вроде жив, ходит, разговаривает, но ты чувствуешь, что он как будто из другого мира, застрявшего в прошлом.
Когда видишь рядом таких людей, по‑другому начинаешь относиться к собственному сроку. Пять лет уже не кажутся чем‑то запредельным, но одновременно становится страшно: ты наглядно видишь, во что превращается человек, если годами сидит в такой системе.
***
- Ты говорил, что на "черных" зонах другая жизнь. В чем ключевое отличие?
- В "черных" лагерях главный ориентир - не на администрацию, а на так называемое "общее" и воровские понятия. Там не поощряется сотрудничество с мусорами. Стучать - зазорно, за это можно легко лишиться уважения или попасть в разряд опущенных.
Администрации, конечно, тоже хватает способов давления, но заключенные чувствуют, что у них внутри есть своя система правил, за соблюдением которой следят не менты, а сами зэки. Там есть свои плюсы и свои жесткости: наказания за нарушение негласных правил могут быть суровыми, но при этом люди чувствуют себя честнее перед собой, чем в "красной" зоне, где от тебя в любой момент могут потребовать предательства ближнего.
На "красной" зоне ты как между двух огней: если соглашаешься сотрудничать, живешь с клеймом "стукача", если отказываешься - постоянно под ударом администрации и их приближенных. В "черной" зоне хотя бы понятна логика: кто живет по понятиям - тот свой, кто лезет к мусорам - тот чужой.
***
- Как зэки вообще переживают несправедливость и произвол?
- Каждый по‑своему. Кто-то уходит в спорт: подтягивания, отжимания, бег по кругу - это не просто физуха, а способ вытащить из головы лишние мысли. Кто-то читает книги подряд, чтобы не сойти с ума. Другие держатся за письма и звонки родных, ждут каждое письмо как глоток воздуха.
Но есть и те, кто не привык терпеть унижение и не может смириться. Их сильнее всего ломают "красные" порядки, когда тебя принуждают к стукачеству, навязывают роль, к которой ты внутренне не готов. В обычной жизни ты можешь уйти из токсичного коллектива, сменить работу, город. В лагере уйти некуда - и от этого людям реально сносит крышу.
***
- Ты говоришь: "Ужасы мусоров остаются в пределах камер". Что именно ты имеешь в виду?
- Все, что происходит между заключенными и охраной, как правило, остается без свидетелей извне. Видеонаблюдение далеко не всегда фиксирует нужные моменты, да и доступ к этим записям - у тех же людей, которые в системе.
Если человека избили, унизили, спровоцировали, практически невозможно это грамотно оформить и донести куда-то выше так, чтобы тебя самого потом не закатали в бетон. Любая жалоба может обернуться еще большим давлением. Поэтому большинство просто молчит, терпит и пытается выжить по‑тихому.
Отсюда и ощущение безнаказанности: мусора знают, что их действия редко выходят за пределы отряда или камеры. Для них это обыденность, для заключенных - ежедневный страх и несправедливость, которую они вряд ли когда‑нибудь смогут доказать.
***
- После всего пережитого как ты теперь смотришь на тюрьму и лагеря?
- Как на огромный конвейер, который перемалывает людей. Там есть те, кто действительно совершил страшные вещи, и те, кто, может быть, мог бы встать на ноги и исправиться, если бы к ним относились по‑человечески. Но система не делит - она просто давит всех под одну гребенку, особенно на "красных" зонах.
Самое тяжелое понимание - что внутри этого мира почти нет справедливости. Ты можешь быть виноват, можешь быть не до конца виноват, но, попав туда, оказываешься в положении, где от твоего характера, силы духа и способности не сломаться зависит слишком много. И далеко не всем хватает сил пройти через это и остаться собой.