«Молодежка» сделала Ивана Жвакина знаменитым на всю страну: роль дерзкого, но ранимого хоккеиста запомнилась зрителям моментально. Спустя годы именно спорт вновь вывел актера в эпицентр внимания — на этот раз не на ледовой арене с шайбой, а на зеркальном льду «Ледникового периода».
Ему предложили поучаствовать в шоу, и в партнеры поставили одну из самых обсуждаемых фигуристок мира — Александру Трусову, серебряного призера Олимпийских игр. В их адрес сразу полетели и комплименты, и критика, а любая фраза, произнесенная Ивана, тут же разбиралась под микроскопом.
Он рассказывает, как оказался в проекте, за что ценит Трусову, как реагирует на жесткие слова Татьяны Тарасовой и почему до сих пор не верит, что вообще смог выполнить на льду такие элементы.
—
— Как ты вообще оказался в «Ледниковом периоде»?
— Мечта поучаствовать в подобном проекте жила во мне давно. И тут агент говорит: «Слушай, как раз идет набор, хочешь попробовать?». Но история была нестандартная: обычно формирование состава проходит в сентябре, репетиции идут несколько месяцев, а съемки — под Новый год. В этот раз все сжалось в комок: людей начали собирать уже в декабре, а старт шоу был вот-вот.
Мне позвонили, обозначили сроки и сразу честно сказали: времени почти нет, потребуется жесткая работа. При этом мой уровень в фигурном катании равнялся нулю. Я, конечно, катался как хоккеист — но это вообще другая вселенная.
— То есть ты практически с нуля встал на фигурные коньки?
— По сути, да. Фигурное катание для меня выглядело чем-то инопланетным. У меня до сих пор ощущение, что этот вид спорта придумали пришельцы. Человеческой природой точно не заложено: разгоняться на тонких лезвиях, вращаться, прыгать, кого-то поднимать над собой и еще делать это красиво, музыкально, с эмоцией. После хоккея это как перейти с гаечного ключа на скрипку.
— В какой момент ты узнал, что будешь кататься с Александрой Трусовой?
— Фамилию ее, конечно, слышал и раньше, но за Олимпийскими играми раньше почти не следил — больше жил в своем актерском, съемочном ритме. И вот мне говорят: «Твоя партнерша — серебряный призер Олимпиады, Александра Трусова». Я сначала даже опешил. Внутри — смесь гордости и паники. С одной стороны — честь. С другой — ты понимаешь, что идешь в пару к человеку, который вписал свое имя в историю спорта.
Трусова — реально достояние России. И в такой момент возникает вопрос: имеешь ли ты моральное право соглашаться, если не можешь гарантировать хотя бы приличный уровень? Но отступать никто не предлагал, да и характер не позволил бы.
— У тебя были какие-то ожидания от Саши? Ждал жесткости, диктатуры или, наоборот, мягкого подхода?
— Я сознательно ничего не накручивал. Просто решил: прихожу, работаю, слушаю, что говорят, и делаю максимально честно. Мы познакомились, скажем так, очень по-честному — потому что она сразу увидела, КАК я катаюсь, ха-ха.
— Ее первая реакция?
— Никаких драм. Никаких «ой, куда я попала». Я параллельно начал индивидуальные занятия с тренером, чтобы хотя бы подогнать базу, а уже потом мы стали собирать с ней совместные номера. Целый месяц я пахал в одиночку, оттачивая элементарные вещи: шаги, развороты, устойчивость, торможения.
А Саша… Она человек, прошедший через невероятную конкуренцию, через борьбу за каждый элемент, за каждый балл. Это сразу видно: внутренняя собранность, понимание, что такое работа и дисциплина.
— Как бы ты ее описал как партнера?
— Очень требовательная — и в первую очередь к себе. А еще — понятная. Она не делает лишних движений, не говорит впустую. Если говорит — значит, это важно. Я старался прислушиваться ко всем ее замечаниям.
— Какое ее напутствие стало для тебя самым полезным?
— Одна фраза застряла в голове: «Расслабься и получай удовольствие». Она постоянно повторяла это, когда видела, как я сжимаюсь на льду. А мне было сложно расслабиться — я чувствовал себя белой вороной. Вокруг — звезды фигурного катания, для которых лед — это дом, а ты — парень, который вчера еще катался по прямой на хоккейных коньках, а сегодня должен делать поддержки за месяц.
— Ты делился с ней тем, что волнуешься, боишься?
— Открытых душевных разговоров у нас было мало. Мы в основном общались по делу — на тренировках, в перерывах между прогоном программы. Саша недавно стала мамой, у нее маленький ребенок, ему полгода. Она приезжала, отрабатывала свое время на льду и сразу же уезжала домой. Это нормально и правильно.
Я спокойно относился к тому, что не можем зависать в катке по шесть часов подряд. У нее жизнь, у меня — тоже.
— Тем не менее в своем канале ты говорил, что тренировок недостаточно. Это позже вырвали из контекста и разнесли по заголовкам.
— Вот тут я попал в ловушку. Я обращался к своей аудитории, говорил абсолютно искренне, не задумываясь, что каждое слово могут выдернуть и развернуть против нас. Если бы понимал, какой хейт это спровоцирует, я бы сформулировал иначе или вообще промолчал.
Я переживал за результат, за безопасность, за то, как мы будем смотреться в кадре. Это было не про претензии к ней как к спортсменке, а про мой страх, что я не успеваю, я не дотягиваю, а времени мало.
— Но все равно посыл звучал резко. Почему ты решился так высказаться?
— Я, наверное, в тот момент был на пике усталости и нервов. Очень хотел, чтобы наша пара выглядела достойно, чтобы люди увидели не просто актера и чемпионку, а именно дуэт, команду. И еще у меня в голове сидела мысль: главное — чтобы все закончили этот проект целыми и невредимыми.
Потому что фигурное катание, особенно парное, — травмоопасная история. Любая ошибка на поддержке — и можно серьезно пострадать.
— Как Саша отреагировала, когда узнала, что твои слова разошлись по медиа?
— Мы сразу поговорили. Я объяснил, что имел в виду, и что не собирался ни принижать ее, ни ставить под сомнение ее профессионализм. Она все поняла, отнеслась спокойно. У нее вообще потрясающая выдержка: интерес к ней огромный, каждый шаг обсуждается, но она не позволяет этому разрушать себя.
— Трусова часто говорит о желании вернуться в большой спорт. Ты чувствовал, что участие в шоу для нее — это что-то вроде промежуточного этапа?
— Скажу аккуратно: у нее видно, что глаза все равно горят не только шоу, но и серьезным спортом. Даже когда мы что-то пробовали на тренировках, я видел эту знакомую всем болельщикам Сашину «злость на элемент», стремление сделать лучше, выше, сильнее.
При этом мы были очень осторожны. Новые элементы сначала пробовались с тренером, с учетом всех нюансов: рост, вес, центр тяжести партнера. Я не могу позволить себе ошибиться — это было жесткое условие моего участия: никакого геройства, если есть риск травмы. Все восемь номеров я прожил в режиме «ошибка не допускается».
— Что творилось в голове перед первым выходом на лед уже на съемках?
— Меня трясло. Я стоял за кулисами и думал: «Что я здесь делаю? Как я сюда попал? Это вообще законно — так нервничать?» Понимал, что это не просто тренировка. Здесь камеры, зрители, жюри, и рядом со мной — Трусова.
Организаторы усложняли задачу еще тем, что за одну съемочную смену мы снимали сразу несколько программ. В эфир они выходят раз в неделю, а записываются блоками. Первый раз мне повезло: был только один номер. Потом пошло жестче: два, два и под конец — три подряд.
— Что самое сложное в таком режиме?
— Дыхалка. Фигурное катание — это бешеное кардио. Ты все время движешься, нельзя «постоять, отдышаться». Плюс нервное напряжение, плюс поддержки, вращения. Организм работает на пределе. У меня после первых прогонов было ощущение, что я отыграл пять хоккейных матчей подряд.
Еще забавно: надо постоянно ехать на одной ноге, и это для меня было испытанием.
— На какой ноге тебе комфортнее?
— Ха-ха, приходилось учиться и на правой, и на левой. Но если честно — я почему-то очень любил поворот налево. Вот налево — полетел, а направо — организм начинал возмущаться. Мы это пытались маскировать в постановках, чтобы зритель не увидел, где мне гораздо менее комфортно.
— Ты сказал, что с каждым номером чувствовал прогресс. Какие элементы стали для тебя личным прорывом?
— Поддержки — это вообще какая-то другая наука. Когда впервые услышал: «Сейчас попробуем подъем», внутри всё сжалось. Поднять на руках олимпийскую призерку, да еще на льду, где ты сам не до конца уверен в каждом шаге, — это колоссальная ответственность.
По началу мне казалось, что это просто невозможно. А потом ты вдруг ловишь момент, когда тело начинает понимать механику: как подхватить, как перенести вес, как держать корпус. И вот уже номер, который еще месяц назад казался фантастикой, становится реальностью.
— На шоу часто обсуждают комментарии Татьяны Тарасовой. Она требовательная и резкая. Как ты переживал ее критику?
— Я всегда относился к ее словам как к приговору профессионала. Это человек, который воспитала десятки чемпионов. Если она говорит жестко — значит, есть за что. Конечно, временами было неприятно, когда разбирали какие-то ошибки, но я старался не обижаться, а слышать, о чем на самом деле речь.
Иногда после ее отзывов приходил домой с тяжелой головой, прокручивал в памяти номер: где ошибся, где зажал плечи, где мог сыграть эмоционально мощнее. Но в этом и смысл участия: ты не просто катаешься и улыбаешься, а растешь, перестраиваешься, учишься.
— Был момент, когда хотелось все бросить?
— Бросить — нет. Но были дни, когда я приезжал на каток и думал: «А давайте сегодня без подвигов? Просто поездим». Но шоу такой роскоши не прощает. Если ты хоть на день расслабился, это тут же видно в кадре.
В такие моменты выручали команда, тренеры, сама Саша. Она могла просто молча подойти, показать движение, сделать вместе — и ты как-то собираешься.
— В прессе много обсуждали, что ты — «парень из хоккейного сериала» и вдруг на льду с фигуристкой мирового уровня. Помог ли тебе опыт «Молодежки»?
— «Молодежка» научила меня одному важному навыку — не бояться льда. Там я проводил по много часов в амуниции, падал, вставал, получал синяки, но перестал воспринимать лед как враждебную среду.
Однако фигурное катание — это другая философия. В хоккее важен силовой напор, скорость, контакт. Здесь — точность, пластика, линия тела. Но актерский опыт определенно помог с эмоцией, с подачей. Все-таки шоу — это не только технический набор элементов, но и история, которую ты рассказываешь движением.
— В интервью ты часто упоминаешь «Спартак». Ты болеешь за клуб или просто симпатизируешь?
— Я спартаковец со стажем, да. С детства. На трибунах «Спартака» я переживал столько эмоций, что, наверное, никакой другой вид спорта их не заменит. Футбол и хоккей для меня — это про характер, про борьбу до конца.
Наверное, где-то внутри я проводил параллели: как болельщики требуют от любимой команды выкладываться каждую игру, так и зритель «Ледникового периода» ждет, что ты не будешь халтурить ни в одном номере. Эта мысль подстегивала: если уж вышел — отработай до конца, как на матче.
— Были ли среди фигуристов те, за кого ты особенно «топил» за кулисами?
— Мне было интересно наблюдать за всеми. Каждый участник — отдельный мир. Кто-то шел в проект с хорошей базой, кто-то, как и я, начинал практически с нуля. Но общее чувство — уважение. Мы все одновременно и конкуренты, и коллеги. Ты смотришь, как люди преодолевают свои страхи, травмы, усталость, и это очень вдохновляет.
— Как ты сейчас, оглядываясь назад, оцениваешь свой путь в «Ледниковом периоде»?
— Я вышел из проекта другим человеком. И профессионально, и внутренне. Я понял, что границы возможного гораздо дальше, чем нам кажется. Если месяц назад ты боялся просто развернуться на одной ноге, а сегодня делаешь поддержку с олимпийской чемпионкой — значит, многие свои «я не смогу» существуют только в голове.
И еще я очень по-новому взглянул на фигурное катание. Это не просто красивые костюмы и музыка. Это тяжелая, изматывающая, иногда неблагодарная работа, где цена ошибки — очень высока.
— Что для тебя теперь значит имя Александры Трусовой?
— Для меня Саша — символ того, как могут сочетаться талант, упорство и человеческая простота. При всех своих регалиях она очень приземленная, без звездности. Она — реально национальное достояние, и это не красивая фраза.
Я горжусь тем, что имел возможность поработать с ней, пусть и в совершенно другом формате, чем ее привычный спорт. Это опыт, который со мной останется навсегда.
— Если позовут снова — вернешься в «Ледниковый период»?
— Сейчас я бы уже пошел в проект с другим настроем. Тогда я входил туда как человек, который не понимает, во что ввязывается. Сейчас у меня есть база, есть уважение к ремеслу фигуристов, есть понимание процесса.
Если будут интересные идеи, партнер и время на подготовку — почему нет? Лед, как оказалось, может быть не только местом падений и синяков, но и огромного удовольствия. И в этом я во многом благодарен Саше и «Ледниковому периоду».